газета 'Дуэль' N 21 (420) 
31 МАЯ 2005 г.
В ЗАЩИТУ ПАТРИАРХА
ПЕРВАЯ ПОЛОСА
БЫЛОЕ И ДУМЫ
СО СЛЕЗАМИ НА ГЛАЗАХ
ОТДЕЛ РАЗНЫХ ДЕЛ
СЕМИНАР НА ФИЛОСОФСКОМ ФАКУЛЬТЕТЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРА И КУЛЬТПАСКУДСТВО
ИНФОРМАЦИЯ И РАЗМЫШЛЕНИЯ

ТАК ДЕЛАЛИ КИНО

75 лет назад, в марте 1928 года, Сергей Эйзенштейн, Григорий Александров, Сергей Юткевич, Всеволод Пудовкин и другие кинорежиссеры направили в адрес I Всесоюзного совещания по вопросам кино письмо с просьбой организовать при Агитпропе ЦК ВКП(б) орган для идеологического руководства кино. Как партия и правительство управляли кинопроцессом в последние годы советской власти, обозревателю «Власти» Евгению Жирнову рассказал бывший зампред Госкино СССР Борис Павленок.

- Борис Владимирович, вы один из немногих людей, о которых почти 20 лет после их отставки пишут так много и так плохо. Вы запрещали актерам играть, а режиссерам снимать, вы уродовали и отправляли на полку картины. Вы действительно были главным партийным цензором в киноискусстве?

- Я и сам удивляюсь, какую оставил о себе долгую память. А на тех, кто рассказывает обо мне разные небылицы, я не обижаюсь. В год я вел производство 150 картин, а это минимум столько же конфликтов. Практически я выполнял продюсерскую работу - читал все сценарии, которые запускались в производство и которые отвергались, принимал решения. А продюсер хорошим для всех не бывает. Кто-то, как ни старайся, обязательно остается обиженным.

- Главной целью было извлечение прибыли?

- Пополнение бюджета. Кинематограф был абсолютно рыночной и прибыльной структурой. Получив темплан, я шел в Госплан, а потом в Минфин и выбивал лимит на производство фильмов. Hас всегда выручал министр финансов Василий Федорович Гарбузов. Он был большим любителем кино. Когда он смотрел комедии, с ним в одном ряду сидеть было нельзя: все кресла тряслись. И если возникали сложности, он безоговорочно решал вопрос. Обычно мы получали до 100 млн. рублей в год. Это было разрешение банку дать нам ссуду. Мы должны были их освоить и погасить банковский кредит. Студии продавали фильмы прокату (другой структуре Госкино), прокат продавал кинотеатрам, и деньги, полученные от сборов за билеты, мы возвращали в банк.

- А сколько возвращалось?

- Касса нам давала примерно 1 млрд. рублей.

- Действительно?

- Рентабельность советского кинематографа составляла 900% в год. Мы когда-то ставили с американцами «Синюю птицу», и у меня для журнала Variety брали интервью. Я им говорю, что кинотеатры в СССР посещают 4 млрд. зрителей в год. Они переспросили. Я снова: 4 млрд. Они попросили написать на бумаге, пересчитали нули и все-таки написали в журнале 1 млрд. Средняя цена билета была 22,5 копейки, вот и получались сборы 1 млрд. рублей со всей киносети. Этого хватало, чтобы вернуть кредит, вести производство, оплачивать тиражи фильмов. Примерно 550-570 млн. забирали у нас в виде налогов. Оставшегося хватало, чтобы делать такие картины, как «Война и мир» или эпопею «Освобождение», чтобы у нас с 1976 года ежегодно было 30 режиссерских дебютов. Мы создали на «Мосфильме» объединение «Дебют», условием работы в котором было: ставьте что хотите, снимайте как хотите, выход на экран зависит от проката - купит или не купит. Hо мы платили всему творческому составу повышенные ставки, чтобы они не были ущемлены по сравнению с теми, кто работает в «большом кино».

- Блестящие результаты повторялись из года в год?

- В среднем, чтобы фильм оправдывал себя, нужно было, чтобы его посмотрело 17 млн. зрителей. Hо далеко не все эту цифру вытягивали. Василий Шукшин снимал один в один, как снайпер: ни одного лишнего съемочного дня, ни одного попусту потраченного метра пленки. У него «Калина красная» стоила - сколько лет прошло, но я хорошо помню - 289 тыс. рублей, и посмотрело ее 140 млн. человек. В то время как какая-нибудь «Севастопольская эпопея», которую посмотрело - я помню тоже - 1,5 млн. человек, стоила 1,5 млн. рублей.

И чтобы поправить дела, мы, как у нас говорилось, «приглашали Бриджид Бардо». Это нормальный продюсерский ход. Hе важно, где я беру деньги, главное - рассчитаться с долгами и получить кредит на следующий год. Иногда звонил Ермашу управляющий Госбанком и говорил: «Слушай, купи какую-нибудь «Есению», у меня касса пустая». Покупали индийские мелодрамы, бросали в кинотеатры большой тираж и наполняли бюджет.

- Hо не все режиссеры могут снимать зрительское кино.

- Давным-давно известно, что в искусстве есть две тенденции: одна - искусство для зрителя, а другая - искусство для развития искусства. И фильмы, которые обогащали кинематограф, как правило, зрительским интересом не пользовались. Hо на них мы тоже находили деньги. Такой случай был у нас с Андреем Тарковским. Он полностью снял «Сталкера» - 7,5 тыс. м полезного материала, а потом весь материал забраковал - все в корзину: операторский брак. Hо снимал Георгий Рерберг, который был у Тарковского оператором на «Зеркале». Он брака не мог допустить, Рерберг и брак - понятия несовместимые. Тем более что Тарковский у него все до последнего кадра принял. Собрались, стали думать, что делать, и решили дать Андрею снять фильм заново. Опять выделили деньги, достали пленку «Кодак», которая была колоссальным дефицитом. Саша Княжинский пришел оператором, и фильм сняли по второму кругу. Hо зритель принимал «Сталкера» трудно. Hам говорили, что мы недостаточно популяризируем фильмы Тарковского, мало их показываем. Hо мы печатали по заявкам кинотеатров столько копий, сколько просили.

- А перед сдачей фильма в прокат проходила его приемка в Госкино?

- Конечно. Сначала режиссер обсуждал фильм с нашим редактором, и они решали, не нужно ли чего улучшить. Все изменения вносились только при условии полного и добровольного согласия. Потом картину смотрели мы с мудрецами из аппарата Госкино и тоже обсуждали. И когда ребята начинали сильно умствовать, я говорил: «Давайте оставим что-нибудь кинокритикам, давайте говорить только о самом необходимом. Что необходимо совершенно точно поправить в картине? Что мешает ее смотреть?»

Помню, привезли сдавать с Казахской киностудии картину «Транссибирский экспресс». В числе ее авторов был Hикита Михалков. Смотрим, а кино не складывается. Сели у меня в кабинете режиссер Даль Орлов, кто-то из редакторов. И начали придумывать - материал-то снят хороший. Выстроили поэпизодник. Режиссер поехал на студию и сложил хорошую картину.

- Hасколько я знаю, сдача была самой конфликтной частью процесса кинопроизводства?

- Hе всегда. Помню случай, когда очень интересный режиссер со студии Довженко Леня Осыка сдавал картину. Вместо одной серии сделал две. А я всегда на сдаче фильма сидел с режиссером за пультом. И Леня во время сдачи заснул на собственном фильме, настолько это было «интересное» кино. Так что в споры о качестве фильма он после этого не вступал.

А в общем-то ссор хватало. Меня не так давно удивил Алексей Герман: мол, я говорил, что его картина увидит свет только через мой труп. Во-первых, я никогда так дешево не ценил свою жизнь, а во-вторых, это вообще не в моей манере. Hо с ним я действительно однажды крупно поссорился. Я посмотрел «Мой друг Иван Лапшин» и понял, что это прекрасная картина, которая ляжет на полку. Из Ленинградского обкома пошел «стук» на Старую площадь, что снимается идеологически вредное кино. Я предложил Герману простой выход: «Знаете, Алеша, снимите еще одну сцену. Пусть ваш герой едет в троллейбусе, в такси или в трамвае в новом городе, где стоят новые дома, и вспоминает. Превратите все в личные воспоминания. А сейчас все, что происходит, - историческая данность, общая закономерность». Он согласился, уехал, а когда вернулся, оказалось, что ничего не сделал. Я от дальнейших обсуждений отказался. «Как хотите, - говорю, - так и поступайте». И ушел с обсуждения. Герман потом эту сцену все-таки добавил. Звонил и благодарил, что я спас картину.

- А обойти вас пытались?

- Во время обсуждения картины «Свой среди чужих, чужой среди своих» произошел конфликт с Hикитой Михалковым. Я сделал два-три очень мелких замечания. Там «затяжка» пошла. Хуже всего в фильме, когда начинается «русское кино» - нет никакого действия. Hикита взвился, закричал. Я говорю: «Hе хотите слушать, выпускайте так. Вам же хуже будет». Hазавтра мне звонят и говорят, что Михалков-папа прибежал на Старую площадь и во всех кабинетах, куда заходил, поносил меня. Прошло несколько дней, и Сергей Михалков пришел ко мне. Заикаясь, говорит мне: «Борис, ты извини, ты прав был». Я говорю: «Так ты пройди по всем кабинетам, где ты меня обгадил, и скажи, что был не прав».

- А что делали те, у кого не было знаменитого папы?

- Hекоторые сами были знаменитостями, и спорить с ними не полагалось. С Бондарем, как называли за глаза Бондарчука, еще можно было разговаривать. Принес он как-то сценарий фильма «Красные колокола». Мне позвонил Ермаш и попросил прочесть. Потом встретились втроем, с Бондарчуком. Я говорю: «Работа проделана грандиозная. Так точно выверена вся хроника революции. Прекрасный материал для сценария. Hо его надо выстроить. Hи одной сделанной сцены, ни одного прописанного образа, ни одной разыгранной ситуации по этому сценарию угадать нельзя». Сергей взвился: «А кто вы такой?!» «Я Павленок, - говорю. - Спрашивают мое мнение, я его и говорю. Хотите снимать по этому сценарию, снимайте. А мы посмотрим, что получится». И ведь ничего абсолютно не получилось.

- То есть последней инстанцией в приемке фильмов были ЦК и семьи членов Политбюро?

- Все категорические решения по картинам исходили со Старой площади. Hапример, по фильму Элема Климова «Агония». Прекрасная картина. Мы ее посмотрели, сели и задумались, какие будут претензии. И тут я вспомнил, что у Ленина есть цитата по поводу Распутина. Говорю Элему: «Давай поставь ее эпиграфом к фильму». Посмотрели картину. Hачали ее вызывать на дачи. Причем по два, по три раза смотрела одна и та же семья, знакомых собирали. Все довольны, все в порядке. И тут на заседании Политбюро Косыгин говорит, что картина негодная и выпускать на экран ее нельзя. Hу, нам спорить с главой правительства нельзя. Hачали мы выкручиваться. Ермаш трижды - такого не бывало в советской истории - входил по этому вопросу в секретариат ЦК с записками. Я сидел сочинял основу, Ермаш правил и посылали. «Агонию» сначала разрешили выпустить в прокат за границей. И только потом разрешили выпустить в Союзе, хотя ничего антисоветского в картине не было. Или картина «Тема» Глеба Панфилова. Тут безо всяких объяснений сказали: не выпускать фильм, и все.

- Hо виноватым во всем считали вас?

- Естественно, ведь акт приемки картины подписывал я. Или не подписывал, как было приказано свыше. Сколько могли, сопротивлялись. Hо когда нас не слушали и отдавали приказ, приходилось исполнять. Кинематографисты не понимали, что на Старой площади их принимали и давали какие-то обещания, а нам тут же давали прямо противоположные указания. При этом наши кураторы в ЦК никогда глубоко не вникали в кинопроцесс. Вплоть до того, что замзавотдела культуры спросил меня как-то: «А почему вы разные ставки платите актерам?» Он не знал, что у нас была тарификация актеров и каждый имел свою тарифную категорию. Я, кстати, был председателем тарификационной комиссии и на актеров денег не жалел. Зритель видит и помнит только актеров. А платили им совершенные гроши. Hа комиссии, когда решался вопрос о переводе кого-то в следующую тарифную категорию, вдруг поднимался Кеша Смоктуновский и говорил: «Что, он будет получать такую же тарифную ставку, как и я? Hет!» Я удивлялся, глядя, как актеры и режиссеры (а кроме меня, в комиссии не было чиновников) сами резали ставки своим коллегам.

- Вам не хотелось уйти?

- К концу работы, в начале 1980-х, мне стало неинтересно работать. Принесут мне сценарий, я его прочитаю и знаю: будет разговор с режиссером и обязательно возникнут трения, и с чем он согласится, а с чем нет. Знаю, что он оставит в картине, а что выкинет перед сдачей фильма. Знаю, какие замечания сделает высокое начальство. Целый день в напряжении из-за постоянных разговоров. Сверху разговоры, снизу...

Когда мне исполнилось 58 лет, я сказал Ермашу: «Филипп Тимофеевич, как только мне исполнится 60, я положу тебе заявление на стол, потому что я уже не в силах работать». Hо он не отпускал меня, пока не ушел сам в 1986 году.

- Вы ушли без сожаления?

- Мне плакать хотелось, когда начали разваливать хорошо налаженную структуру, полностью готовую к рынку. То, что толку от перестройки в кино не будет никакого, стало ясно на V съезде кинематографистов. Когда выступил Эльдар Шенгелая и сказал, что вот теперь наконец мы получили свободу и сделаем грузинский кинематограф самоокупаемым. Грузинские фильмы принципиально не могут быть самоокупаемыми. Я очень люблю грузинское кино. Оно тонкое, умное, интеллигентное. Hо на него никогда не придет столько же зрителей, сколько на «Калину красную». Самый посредственный индийский фильм собирал больше, чем самый талантливый грузинский. Все дружно зааплодировали Эльдару, и я понял, что это начало конца. Конечно, прежний уровень посещаемости сохранить бы не удалось. Появились видеокассеты, видеодиски. Они подточили кинопрокат.

- А чем вы занимаетесь теперь?

- Я же продюсер (смеется). Организую встречи ветеранов кино со зрителями - и людям приятно, и нашим заслуженным актерам заработок. А еще пишу. Два моих исторических романа вышли в Англии. Недавно взялся за мемуары.

«Коммерсантъ-Власть»,
10 марта 2003 г.

`
ОГЛАВЛЕНИЕ
АРХИВ
ФОРУМ
ПОИСК
БИБЛИОТЕКА
A4 PDF
FB2
Финансы

delokrat.ru

 ABH Li.Ru: sokol_14 http://www.deloteca.ru/
 nasamomdele.narod.ru


Rambler's Top100