газета 'Дуэль' N 35 (332) 
2 СЕНТЯБРЯ 2003 г.
ДЕФЕЦИТ ЗНАНИЙ ИЛИ СОВЕСТИ?
ПЕРВАЯ ПОЛОСА
БЫЛОЕ И ДУМЫ
ПОЛИТИКА И ЭКОНОМИКА
ОТДЕЛ РАЗНЫХ ДЕЛ
ФАКУЛЬТЕТ ЭКОНОМИКИ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРА И КУЛЬТПАСКУДСТВО
ИНФОРМАЦИЯ И РАЗМЫШЛЕНИЯ

САМОХОДЧИК

(Продолжение. Начало в NN 32-34)

Ранение

На курган у нас была одна дорога - по овражку, которая насквозь простреливалась немцами; они несколько раз пытались взять курган обратно, но мы атаки отбивали. Обстрел вёлся круглосуточно, особо было красиво ночью - со всех сторон на курган летели трассирующие пули разных колеров. Дежурили поочередно; задача дежурившего - охрана и наколоть дровишек для печки. Подошла моя очередь, не хочется вылезать из уютного и тёплого блиндажа, но надо. Осмотрелся, сходил к соседнему блиндажу, перебросился парой слов с часовым, взял топор, на плече карабин, подошёл к дровам, благо, немцы были запасливы и нам дрова от них остались, как вдруг кто-то сильно ударил меня в правое плечо. Боли особой не почувствовал, но топор выронил. Оглянулся и понял - ранен. Спускаюсь в блиндаж, открываю одеяло (вместо двери проём завешен одеялом), мне говорят - рано, твоё время не вышло. Но увидев, что из рукава бушлата льётся кровь, всё поняли.

Раздели меня, как смогли перевязали, командир полка Ставицкий позвонил на батарею и вызвал медсестру. Пришла сестра, командир приказал отвести в медсанбат. Попрощались, и с порога я услышал фразу комполка: «Жаль, уходят от нас старые кадры». Старые, потому что вместе служили 8 месяцев до войны. Идём к батарее, сестра всё оглядывается - чего отстаёшь, что мнёшься, - а мне припекло отлить. Просить о помощи стесняюсь, а сам одет по-зимнему, ватные брюки, кальсоны, правая рука не работает. Она всё поняла и говорит: «Не стесняйся, я помогу». Отлив, зашагали быстрей. Заглянули на батарею, попрощался с друзьями, и она меня повела в медсанбат, который находился недалеко в деревне.

Зашли в избу, там находился врач, на столе еда, в углу зелёный бачок для воды и зелёная эмалированная кружка. Поздоровались, врач попрекает: «Добавляешь мне к Новому году работы? Ну ладно, показывай (это на меня), с чем прибыл?» Осмотрев рану, врач покивал головой и сказал: «Долго будешь по госпиталям валяться, а сейчас давай промоем рану, повытаскиваем какие можно косточки, но обезболивающего у нас нет». Берёт кружку, зачерпывает из бачка полную водки и говорит: «Пей, это и обезболивающее будет, и встреча Нового 1943 года». Налил себе, сестре по рюмке, и так я встретил Новый год. Наутро полуторкой повезли меня в Камышин. Там таких, как я, много, даже очень много, быстро проходим медосмотр, каждому дают клочок бумажки, на которой написано кому как: кому АТ, кому ФТ, на моей ГТ. Один, уже бывалый солдат подходит и говорит: «Давай меняться, я тебе дам АТ, а ты мне свою». Оказывается, АТ - армейский тыл, ФТ - фронтовой, ГТ - глубокий.

С ранеными обращались вежливо, участливо, а вот с обмороженными грубо и со злобой. Много было обмороженных солдат из среднеазиатских республик - они отливали «лишки воды» в брюки, намокала обувь, отмораживали ноги. Над ними издевались, приравнивали к самострелам.

Были и самострелы, их называли «голосующие». Сидит такой в окопе, высунет руку поверх бруствера и ждёт, когда его ранит. Однажды шёл я со своего НП на батарею, уже сумерки были, когда меня останавливает офицер: «Солдат, заходи сюда». А там уже стояла группа человек 5-6, из них двое раненых в руку. В группе был и врач. Ещё зазвали несколько таких, как я, и говорят: «О том, что вы сейчас увидите, расскажите в своих подразделениях, эти - показывает на раненых - самострелы и сейчас будут расстреляны». Что и было сделано. Такое же почти отношение было и к обмороженным.

Из Камышина я вскоре попал в Саратов, госпиталь был во Дворце пионеров. Раненых было полно, лежали в коридорах, на лестницах, а я, как медалист, попал в какой-то кабинет, где было всего 4 койки. Рука моя висела плетью: ни пальцы, ни кисть, ни в локте не шевелилась. Мне сделали перевязку, надели гипсовую майку, с помощью реек прибинтовали руку, солдаты это называли «самолёт». Очень даже неудобно: спать только на спине или левом боку, укрыться с головой нельзя, а окно рядом. И хоть уютный кабинет, но всё равно холодно.

Сказали: носить будешь 1,5-2 месяца. На плече в гипсе было окошко, и на ране меняли повязку. Прошло дней 20, прошу - снимите, - ни в какую! Старики, кто уже побывали в госпиталях, посоветовали: «Найди вошь, покажи врачам и скажи: завелось их там, спасу нет». Проблемы не было, вошь я занял у другого, пришел к врачу, показал, он покрутил головой и дал команду снять гипс. Когда «майку» разрезали, сняли самолёт, рука не опускается, так и торчит, сестра и говорит: «Я сейчас принесу подушечку, подвяжем и будешь с ней ходить». Только она вышла, я левой рукой прихлопнул правую к боку, правда, в глазах от боли потемнело. Сестра вошла с подушечкой, увидела всё, поругала для порядка и сделала перевязку.

Рука была безжизненна, висела плетью, кто-то мне посоветовал: «Стань к стенке, чтобы пальцы руки были на 1-2 см от стенки, и мысленно и физически старайся дотронуться, преодолеть эти 1-2 см». Тренировался днями до изнеможения, массировал постоянно, и сначала начали пальцы шевелиться, затем в локте появилась сила и в плече. Рана вроде бы начала заживать, однако, был свищ и с него вечно сочился гной. Но как-то ночью меня подняли, дали команду: «Собирайся, эвакуируем вас в Ташкент». Собралось нас много, все уехали, а я остался - затерялась моя история болезни.

Прошел ещё месяц-полтора, опять: «Собирайтесь!» - на этот раз и я уехал на Урал в город Кушву. Там было несколько отделений, я попал в 5-е, в помещение 5-й школы. Так закончилась моя первая половина войны и госпиталя.

Хочется отметить несколько запомнившихся эпизодов.

О коне Лужном. В нашем взводе все лошади были гнедые, в первом - вороные. Название лошади указывало год её рождения. Например, название на букву «л» значило 29-й, на буку «п» - 33-й и т.д. У меня, например, коня звали Писарь, кобылу Поза, я был средний внос, самый низкооплачиваемый в царской армии, а коренной - самый высокооплачиваемый, передний внос - средина по оплате.

В нашем взводе был конь Лужный, ходил в коренной паре с кобылой Пробкой, и управлял ими Клейнер, еврей из г. Чернигова. Он говорил, что отец его хотел, чтобы он не шёл в армию (отец работал каким-то чином в торгпредстве и была возможность, чтобы Клейнер не служил). Говорит, дошло до ругани, он пошёл в военкомат, и его направили сюда, в горно-вьючную артиллерию. При «разделе портфелей» уже в части попросил помкомвзвода старшего сержанта Братуса, чтобы ему дали самых неудобных лошадей. Ему и дали Лужного и Пробку. (Скажу наперёд - Пробка ему выбила передние зубы, которые в госпитале заменили на железные.) Но главное - конь Лужный. Если он оторвался от коновязи или вырвался из рук - всем полком лови - не поймаешь, набегается - сам придёт на своё место. У него был собственный недоуздок, сшитый из двух обыкновенных, и чамбур (цепь) потолще. Когда привяжут к коновязи (рельс), пару раз дёрнет головой, не оторвался - больше не пытается.

У нас были очень часто учебные тревоги - тогда соскакивали со своих постелей, натягивали сапоги, портянки в карманы, галопом на конюшню, берешь одну лошадь, затем другую, подводишь к хомутам (они висят на штырях), при этом у коновязи снимаешь недоуздок, надеваешь уздечку, потом уже к хомутам - и едешь к пушке, зацепляешь постромки и только тогда наматываешь портянки. У Клейнера намного проще: подбегает к Лужному, сбрасывает недоуздок, и конь сам подбегает к своему хомуту и вытягивает голову. Стоит столкнуть хомут - и он уже на шее, конь рысью бежит к своей пушке и стоит там, где ему надлежит быть. С одной лошадью справиться легко. Клейнер всегда был первым. Но так себя вёл конь тогда, когда подан трубой знак тревоги, во всех прочих случаях такой услуги конь себе не позволял. И вот на фронте, где мы при отступлении заняли позиции, лошадей поставили в укрытие. Немец сделал артналёт, и коню Лужному перебило переднюю ногу. В таких случаях положено пристрелить, Клейнер наотрез отказался стрелять, все, кто приходил посмотреть на раненую лошадь, уходили с мокрыми глазами, как сейчас вижу - конь лежит на животе, смотрит тебе в глаза и плачет. Никто не хотел стрелять, и только с трудом согласился ветфельдшер Терещенко. Жаль, когда убивают, ранят человека. А тут как-то особенно жаль...

Как было при отступлении. При отступлении по Украине от Полтавы до Харьковской области во многих сёлах жители спрашивали: «Вы уходите, а мы? Что нам делать, куда деваться?» Умоляли - не покидайте, делились с нами последним куском. Было муторно на душе, было стыдно, что мы бежим. Жить не хотелось. При отступлении по донским степям запомнился эпизод. Жара, зной, идёт раненый солдат с перевязанной рукой, стучит в калитку, а заборы были тёмные, высокие. Выходит хозяйка. Он просит - дайте водички попить, а она хлопнула калиткой и ушла. Он дал очередь по калитке и тоже ушёл своей дорогой.

Когда мы уже наступали и освобождали эти же станицы, была совсем иная картина: нас радушно встречали, обнимали, называли освободителями. Вы знаете, в душе злорадствовал - что, поумнели? Немец же повыгонял их из домов, что было лучшее - позабрал, и они ютились в оврагах: вырыли себе норы и там жили до нашего прихода. Но вернёмся в госпиталь.

Здание школы, в котором находилось 5-е отделение госпиталя, по сравнению с Саратовским Дворцом пионеров было как небо и земля, - отапливалось хорошо, не было той скученности, всего 2 этажа, медперсонал хороший, вежливый, жалели нас и кормили намного лучше. Я лежал на 1-м этаже, в палате было 7 человек раненых, и мне как русскоязычному и ходячему больному досталась должность старосты палаты. Часто к нам ходили шефы, одна старушка подарила мне полотенце ею вышитое, на котором на веточке сидят две птички и поют, встречая зарю: «С добрым утром». Моя обязанность была следить за порядком, кому плохо - позвать врача и т.д.

Прошло время, ознакомился, несколько раз был в городе, ходил в кино, мне выдали новую солдатскую форму, как медалисту, относил в архив госпиталя то документы, то препараты.

Один наш больной, тоже ходячий, познакомился с девкой, ночевал у неё и вот однажды пришёл уже утром и к обходу попал, но во хмелю. Лёг и спит. Проснулся ещё засветло и спрашивает: «Почему не включаете свет?» Мы удивились - да ещё светло! «А почему я ничего не вижу?» Сходил я за врачом, тот пришёл, а больному уже совсем худо, отвели его в реанимацию, что ни делали - не спасли, ночью умер. Врач позвала меня: солдату вскрыли черепную коробку, вынули мозг, заспиртовали, и эту банку на второй день я относил в госпитальный музей. Отравился солдат древесным спиртом.

Был в палате один узбек, по-русски говорил, но плохо. Однажды простудился, был сильный насморк, на обходе жалуется врачу: «Дайте лекарство, у меня сильный понос». Врач сестре: «Принесите ему касторки». О касторке он уже знал и сказал: «Да у меня понос в носу!» Всех развеселил.

Моя рука работает, стрелять можно, хотя гранату кинуть не могу, пошёл к врачу, говорю - выписывайте, воевать надо. Нет, отвечает, вам будет сделана ещё операция, свищ-то не закрывается.

Операцию делали под местным наркозом, не больно, а вот когда, как говорила врач, удаляли ненужные хрящи, было больно. Сам, в сопровождении сестёр спустился со второго этажа, лёг на свою кровать, дремота охватила, а мне говорят: «Вы потеряли много крови, необходимо влить донорскую». Когда влили, меня начало так трясти, что не хватило сестёр, помогали держать больные: кто сел на ноги, кто держал руки, голову. Перетрясло, и я уснул. Не знаю, сколько прошло времени, но рана зажила, свищ закрылся, и я опять - выписывайте! Нет, говорят, выпишем, если в течение трёх недель не откроется свищ. Настоял, выписали раньше и направили в Свердловск на пересыльный пункт.

На фронт

Там нас собралось несколько сот: кто из госпиталей, кто из тюрьмы, кто по возрасту подошёл. Выстроили в две шеренги на плацу, и, начиная с правого фланга, идут трое офицеров с блокнотами, как оказалось, «покупатели». Один записывает много, другой меньше, а третий совсем мало. Спрашивают меня:

- С госпиталя?

- Да.

- В каких войсках служил?

- Артиллерия.

Один: «Это мой, второй дивизион». А третий, с пустым блокнотом, спрашивает: «Гражданская специальность?» Отвечаю: «Техник-механик по тракторам и автомобилям». Второй вычёркивает, а третий: «Это мой, в первый дивизион!» Первый дивизион - это механики-водители САУ, второй - наводчики, третий - заряжающие. Отдельный учебный САП (самоходно-артиллерийский полк) находился на окраине Свердловска: слева полк за забором, справа - лес сосновый. Курсы были ускоренные, и мы за месяц - танкисты. Группы шли потоком: одни идут на фронт, другие вслед за ними. И так конвейером. За недельку до окончания ночью тревога, зашли в казарму офицеры, срочно сформировали 25 экипажей, утром на самолёт и на Белгород - на Курскую дугу.

Вскоре и наш поток созрел, погрузили на машины и на Уралмашзавод получать самоходки. Когда мы начали учёбу, с конвейера шли СУ-122, а как началась орловско-курская битва, как появились «Тигры», завод моментально перестроился на СУ-85, на неё поставили зенитную пушку с прямым выстрелом 1200 метров. Снаряды были в основном бронебойными и по 4 штуки давали подкалиберных. Правда, на фронте в них не было необходимости - и бронебойные прошивали «Тигра» легко, а подкалиберные портят пушку.

Прямо с завода - на вокзал: там уже стоял длинный состав с платформами и несколько теплушек. Туда мы, ещё салаги, с трудом доехали сами, а грузили уже водители-асы, заводские.

В один эшелон поместили два полка - 1446 и 1445, - в основном мы были уже знакомы по учёбе. Едем, куда - не знаем, думали, на фронт. Когда нет - под Москву, в Пушкин. Там выгрузили, и опять ждём свою судьбу. Оба полка попали в 5-ю танковую армию РГК под командованием Ротмистрова. 5-я танковая участвовала в боях под Прохоровкой, были потери и вот ей сразу дали два полка. В полку 16 самоходок - четыре батареи по четыре самоходки.

Пробыли мы под Москвой недельку-другую, опять погрузка и - через Полтаву в Тростянец, где нас и выгрузили. От Тростянца своим ходом до Запорожья, там шли бои за этот город. Уже была осень, ехали только ночью без огней. Был строгий приказ по армии: если поломалась машина по вине экипажа - расстрел на месте, если по вине механика-водителя - расстрел водителя и командира. В нашем экипаже я был самым старшим, т.к. уже был в боях, остальным это только предстояло.

Близость фронта заметна по всполохам орудийных выстрелов, гулу канонады, может быть, завтра нам в бой. В последние часы моя «сука» (так звали СУ-85) что-то стала барахлить, добавляю газ, а она отстает - мотор не тянет. Доложил командиру, он - езжай! Я настоял на своём, свернул в лесополосу, заглушил мотор, а уже прошли последние машины полка. Хочу найти причину болезни мотора. Экипаж обычно едет наверху, кому холодно - ложится на жалюзи, там вентилятор гонит тёплый воздух. С жалюзей поднимается заряжающий и говорит: «Что это у меня одежда скользкая?» Подходит к фаре, просит включить её малость. Я включил на секунду, и разразился хохот. Заряжающий был похож на чёрта, весь чёрный, лицо, руки тоже, весь в отработке.* «Командир, ты чего хохочешь, нас расстреляют, а ты ржёшь!» Пусть хоть расстреляют, но все равно смешно. На «виллисе» вскоре подъехал помпотех полка, а я уже установил причину. Посмотрел на выхлопные трубы: одна сухая, другая мокрая, значит, не работала эта половина двигателя.

- Чего стоите?

- Товарищ майор, докладываю: поломка в двигателе.

- Стоять здесь, никуда не отлучаться, завтра разберёмся, виноваты - расстреляем.

Он уехал, а мы остались с невесёлыми думами, а там впереди, куда ушли самоходки, явно слышна война. Рассвело, осмотрелись - мы стоим у кромки оврага, а за оврагом село, дымки идут с дымарей, а у нас и покушать нечего. Говорю командиру - поехали через овраг, остановимся у какой-нибудь бабки, она нас покормит. «Ты что, приказ слышал, стоять и никуда ни шагу!» Всё же я его уговорил, потихоньку на одной секции доехали до села, заехали во двор, стали под деревом, а бой уже гремит невдалеке. Вскоре мимо нас начали везти раненых, был один и наш, рассказывает: такой-то экипаж на фугасе подорвался - все погибли, другую самоходку «Тигр» сжёг, взорвались свои боеприпасы, весь экипаж погиб. Так было дурно на душе - я согласен был быть на месте тех экипажей, что погибли! Выходит, я нарочно угробил свою самоходку? Обращаюсь к самоходке: «Отчего ты, окаянная, меня подвела, позором меня наградила?»

Мы уже позавтракали, едет помпотех: «Почему уехали с того места?» Командир всю вину сложил на меня, а я ещё добавил: «Сниму броню, открою левую крышку клапанов, там причина!» Не дав мне объяснять дальше, помпотех опять пригрозил уже мне расстрелом и уехал. Я всё же открыл крышку клапанов, а там оборвались болты стоек клапанов. Насос горючее подаёт, оно не сгорает, часть уходит в выхлопную трубу, больше - в картер. Масляный насос подаёт его в масляный бак, с бака через пробку на днище самоходки, а мотор с днища выдул масло на заряжающего. Ещё раз заехал помпотех, всё же осмотрел двигатель и сказал, что пришлёт тягач и нас отбуксируют в село Жёлтое. Там СПАМ (сборный пункт аварийных машин), и нам заменят мотор.

Тягач - это такой же танк, списанный, без башни и пушки - подъехал, прицепили мы мою «суку» и двинулись. На СПАМе подошла бригада ремонтников, быстро раздели броню, открутили мотор, кран его вытащил, привезли новый мотор. Ну, осталось каких-то 2-3 часа работы, и мы на своей машине поедем в бой. Не тут-то было! Приходит командир полка.

- Чего стоите?! Немедленно в бой, немец фронт прорвал!

- Скоро исправят и пойдём.

- Там стоит исправная самоходка, садитесь и вслед за колонной!

Приказ есть приказ, пересели, завёл ту, вторая скорость ничего, третью включил, сзади грохот, четвертую и пятую включить не могу. Уже смеркалось, ехали вдоль посадки, я свернул вправо и остановился. Командир машины: «Ну, теперь нас точно расстреляют!» Вскоре и помпотех у нас: «Что еще?!» Я доложил. «Ну, тебя, умник, наверное расстреляют!» Спасло то, что я ещё во дворе СПАМа заявил о неисправности. Приехала бригада мастеров с новой коробкой передач, стали её менять, а нас возвратили к уже готовой нашей «суке».

То ли от волнений, то ли от переживаний заболел наш заряжающий, отправили в медсанбат, в каком-то экипаже не хватало командира, остались мы вдвоём - я и наводчик Новоселицкий Геннадий.

Экипажи часто менялись - кого-то ранило, кто-то погиб, так получилось и у нас. Командира прислали буквально на второй день, хуже было с заряжающим, были иногда свободные пехотинцы, но их калачом в танк не заманишь. Однажды сидим на бревне, рядом проходит такой маленький замызганный пехотинец (наши войска немножко отступали), мы безо всякой надежды, шутки ради спрашиваем: «Солдат, а солдат, давай-ка к нам заряжающим!» Согласился, окреп, возмужал, вскоре стал наводчиком, а при встрече в 80-х годах его звали уже не Ваня-Ванёк, а Иван Николаевич Кузнецов, гвардии подполковник; был в Сирии, учил сирийцев воевать, дружил с их министром обороны. Рассказывал, что его переход к нам дорого обошёлся матери: в части, откуда он ушёл, посчитали, что он дезертировал, приходили из органов к матери - где ваш сын? Она испугалась, а когда получила письмо с новым обратным адресом, всё утряслось.

Итак, наш экипаж в полном составе.

Н.И. БЛИЗНЮК

*Отработка - отработанное смазочное масло, обычно становящееся чёрным.

(Продолжение следует)

`
ОГЛАВЛЕНИЕ
АРХИВ
ФОРУМ
ПОИСК
БИБЛИОТЕКА
A4 PDF
FB2
Финансы

delokrat.ru

 ABH Li.Ru: sokol_14 http://www.deloteca.ru/
 nasamomdele.narod.ru

[an error occurred while processing this directive]

Rambler's Top100