газета 'Дуэль' N 34 (331) 
26 АВГУСТА 2003 г.
НУЖНО ЛИ ВОСТОРГАТЬСЯ ПЕТРОМ ВЕЛИКИМ?
ПЕРВАЯ ПОЛОСА
БЫЛОЕ И ДУМЫ
ПОЛИТИКА И ЭКОНОМИКА
ОТДЕЛ РАЗНЫХ ДЕЛ
ПОЕДИНОК
ИСТОРИЯ
ИТАР-ТАСС
ДОЛОЙ УНЫЛЫЕ РОЖИ!

CАМОХОДЧИК

Большое отступление

Было 1 июня, мы теперь потихоньку отступали, уже лето, поля зеленеют, а одно поле - большое и жёлтое - зацвело сурепкой; справа и сзади нас село Ямы. Пушки наши стоят на боевой позиции, а снарядов остался один комплект, подвоза нет. К жёлтому полю подходят колоннами машины, с них высаживаются немецкие солдаты и цепь за цепью идут на нас. Жёлтое поле стало серым, батарея открыла огонь, и не один десяток фрицев был уничтожен, а были бы снаряды, мы хорошо удобрили бы это поле.

Позже, подходя к Осколу, на одном из разъездов железной дороги увидели, что в лесочке штабелями лежали снаряды, в том числе и к нашим пушкам, а почему их у нас не было? На путях стоял длинный состав, запомнились платформы, а на них «сигары» - то ли торпеды, то ли авиабомбы. Место опасное, я погнал свою лошадку и объехал состав метров за 500, и сразу же налетели немецкие самолёты, сбросили бомбы и прогремел страшный взрыв. От эшелона отделилось огненное облако, думал, что и бомбардировщик в нём сгорит.

Однажды, уже без снарядов, остановились в какой-то курской деревне, один солдат был курянин из соседней деревни, уговорили лейтенанта съездить с ним к его родителям повидаться. Сели на лошадей и поехали, утром приехал один лейтенант. Курянина больше не видели.

Хоть и без снарядов, но каждый день окапываем пушки, роем окопы, обустраиваем НП. Я сидел на стогометателе около прошлогодней скирды соломы и наблюдал за немцем, вижу - танки и пехота движутся на нас, докладываю командиру, и тот дает команду телефонисту: «Батарея, сниматься с огневой позиции», - а мы сматываем провод, катушек не хватает, и мотаем, кто во что горазд (я мотал на руку). Сел на лошадь и еду к батарее. Когда подъехал, упряжки с пушками выезжали навстречу, так как мостик через единственную переправу разбомбили самолёты и на батарее решили вброд по болоту переправляться на тот высокий берег. Все пушки застряли, повынимали замки, обрезали постромки, и кто как смог перебирались на другой берег. Провод мой распустился с руки, я его выбросил в болото, мои обмотки размотались, лошадь наступила и сама уже по брюхо в жиже болотной, я обрезал обмотки, лошадь вёл в поводу - еле вылезли на сухое. Надо же было такому случиться - перед этим сдал старшине прохудившиеся сапоги, он взамен дал на время починки ботинки. До этого и после больше ботинок с обмотками у меня не было. По штату в каждой батарее был ветфельдшер, у нас - мой земляк с Черниговщины. В один год мы кончили техникум: я - механизации, он - ветеринарный. Так вот, он ехал на лошади, лошадь под ним убило, он сам низенький, видит (после рассказывал) - идут по ржи немцы и строчат из автоматов. Он бежал впереди них, глядь - немецкий танк догоняет, он цепляется сзади и залезает на двигатель, а сам оглядывается на автоматчиков. При подъезде к селу танк остановился и начал стрелять. «Я, - говорит, - обернулся, а из люка торчит фриц, а танк бьёт по нашим. Спрыгнул в рожь, полуползком выбрался и благополучно догнал вас». Погиб бедняга в Каратаях на переправе через Дон.

Когда мы остались без пушек, то сказались и не артиллеристами, и не кавалерией, хотя почти каждый был на лошади, и не отступали уже, а драпали во всю прыть. Сначала кучкой по подразделениям, командование ставило указатели, какая часть куда идёт, то, было, терялся свой полк или дивизион, а то доходило до того, что и дивизии своей не находили. Питались все подножным кормом: то повезёт - жаришь и живешь, то совсем ничего нет. Так было со мной в Осколе (забыл, старом или новом). В центре города смотрю, народ идёт груженый крупой, сахаром, маслом (вещевой «рынок» меня не интересовал - задача добыть пропитание). В одном дворе какого-то магазина или склада толпа окружила деревянную бочку и разбирает масло. У меня было два котелка, один круглый большой, другой овальный с крышкой-сковородкой. Я слез с лошади, взял круглый котелок и зачерпнул прямо из бочки масла, благо, была жара, и оно легко бралось. Уселся на лошадь, радость-то какая - масла море, а хлеба ни крошки. Выехал на улицу, смотрю - и гражданские, и военные на больших скоростях движутся: гражданские по домам, а военные вдоль улицы. А паника вызвана налётом большого количества немецких самолётов.

По опыту знаю, бомбить будут, где больше народа, и я увидел улицу вправо от магистрали, туда никто не бежал, а я свернул и поехал по ней. Вскоре кончаются дома, улица превращается в греблю,* по обе стороны растут густые деревья. И я поехал, куда выведет. Смотрю, впереди греблю закрыл самолёт-истребитель (как мне показалось). Куда его тащили, как он оказался на гребле? Но для меня это было некстати - мой конёк заартачился и дальше не идёт. Слез с него, взял под уздцы, и со мной он пошёл по склону насыпи. Сел, дальше еду, гребля заканчивается, слева попыхивает паровоз, оказывается, выехал я к какой-то станции и именно туда хлынули немецкие самолёты. Бомбы рвались огромные и было их много, при взрывах вспыхивал красно-фиолетовый огонь. Я лошадку прутиком - давай быстрей, а то вдруг лётчик-растяпа попадёт не в вокзал, а ударит по мне. Но лошадка моя и раньше никогда не бегала, а теперь тем более. Проехав немного, вижу, стоит полуторка, на ней спаренный зенитный пулемёт и никого нет, а вокруг пулемёта лежат буханки хлеба. Пару буханок кладу в вещмешок и дальше, вижу, в кювете в кустах прячутся зенитчики, я их отругал и поехал. Выехал в поле, а военных, гражданских пеших и с повозками, со стадами скота - очень много! Спрашиваю, куда идём-то? За Дон - отвечают. Одни говорят, хороша переправа у Каратаяка, другие - в Лисках. Я двинул на Каратаяк - куда и большинство.

Своих не то что с батареи, из полка и дивизии никого не встретил.

Повечерело, выбрал себе ночлег, чтобы и лошадь попаслась, развёл костёр, нажарил с маслом гренок и наелся до отвала. Вместо подушки у меня было седло, лошадка тем и хороша была, что от меня далеко не уйдёт. Видать, я малость проспал, смотрю - никого нет, все куда-то уехали. Еду, долго еду по степной дороге один, где-то среди дня попадается мне группа пеших военных, спрашиваю: «Куда идёте?» «На переправу в Лиски». «А в Каратаяк?» «Мы оттуда, там немцы из людей сделали месиво, переправу разбомбили, кто вплавь, кто ко дну, мы обратно».

Присоединился к ним и я. Сколько мы добирались до Лисок, не помню, но чем дальше, тем больше военных и гражданских, техники. Что делалось на переправе, пересказать трудно, это надо видеть. Ещё на подступах к ней задние напирают на передних, командиры собирают свои части, отстраняют гражданских, ругань, драки, все хотят за Дон. Я, как отдельная часть, со своей лошадкой переправился успешно: только отбили атаку самолётов, навели переправу - и я тут как тут. Переправа сборная, самолёты налетели - плоты разобрали, улетели - соединили и переправляйся.

За Доном как-то стало легче, и я принялся искать своих и вскоре нашёл. Наш полк отводили куда-то вглубь, на переформирование. На наше счастье начфин содрал с древка полковое знамя, положил в портфель и нас нашёл, а какой-то другой артполк потерял знамя, хотя матчасть всю вывел за Дон. Их расформировали, начальство в штрафную, номера их полка не стало, взяли пушку безномерного полка, а наш полк как был 80-й, таким и остался, только пушки уже не горно-вьючные, а полевые ЗИС-3, такие же 76-мм, но более мощные, не такие прыгучие при стрельбе, как наши. И дальность стрельбы намного большая, и возили их не лошадьми, а машинами. Ко всем этим переменам нам было отведено место и немного времени для освоения.

На одном из участков немец наши войска, стоявшие на правом берегу, стал теснить, шли сильные бои, и наш полк погнали на выручку. У нас было 4 пушки, и каждую возил свой автомобиль. В это время я уже был наводчиком, у нас был ЗИС-5, а у остальных американцы: «форд», «шевроле», «студебеккер». С горючим было трудно: давали для ЗИСа три ведра керосина и ведро бензина, из которого шофёр себе отливал в бутылку. «Американцам» - наоборот: три бензина и ведро керосина. Если требуется завести машину, да ещё утром, то наш ЗИС из этой бутылочки хлебнёт, сам заведётся и других заведёт с буксира.

Так было и в то утро, когда потребовалась помощь нашим войскам на правом берегу. Пока наш ЗИС заводил «американцев», они уехали, а мы загрузились снарядами, подцепили свою пушку, но когда приехали, те три пушки уже почти окопались. Расположилась батарея на опушке лесного пятачка, команда: пушка от пушки 40 метров. Так вышло, что командир батареи ушёл в лесок, что впереди нас, к 5-й нашей батарее (кстати, ею командовал немец по национальности) согласовывать действия, а я был и наводчиком, и командиром орудия. Посмотрел на высокий правый берег Дона, на лесок, где стоит 5-я батарея, на то место, на котором стоит наша пушка, и вижу: если враг подойдет близко, то наши снаряды будут задевать верхушки деревьев, поэтому я самовольно отодвинул место для пушки ещё метров на 80.

Поставили пушку, окапываемся, машина ушла в укрытие, приходит комбат и спрашивает у лейтенанта, пришла ли четвёртая? Пришла. «Да нет её тут», - возмущается комбат. Лейтенант отвечает: «Она немного дальше». Прибегает к нам разъярённый комбат и кричит: «Что за самовольство, кто позволил нарушать правила?!» Я начал оправдываться, да где тут - получай 5 суток гауптвахты. Это первая и последняя в моей жизни «губа». В лесочке на свежем воздухе приставили ко мне часового, нашего же солдата, и мы начали обустраивать мою «губу». Вырыли ямки по колено, сами сели, опустили в ямки ноги, закурили. В это время связисты дали связь со взводом управления и поступила команд: «Огонь!». Начали три пушки стрелять, слышу - прицел с каждым выстрелом уменьшается, немец всё ближе к Дону, он в мёртвой зоне для наших орудий и тем более для 5-й батареи - она ближе нас к берегу. Тут бегут с 5-й и кричат: «Не стреляйте, ваши снаряды рвутся у нас над головами». Всё стихло, не стреляет наша батарея, не стреляет 5-я батарея, а я кричу: «А наша пушка может стрелять... Комбат: "Стреляй!" Так я на губе, без снятия с наказания начал стрелять. Комбат 5-й взял на НП в свои руки командование, и мы одной пушкой начали палить: израсходовали свой боезапас, своей батареи и начали носить снаряды с 5-й.

Поначалу я вскакивал со станины при выстреле, отрывался от панорамы, а затем прыгал вместе с пушкой. Телефонист передавал данные и благодарности от комбата 5-й. Ствол раскалился, из откатников вытекала тормозная жидкость и кипела, а я угорел. На мой счёт записали несколько пулемётов врага, четыре миномёта и много фрицев. После боя (атаку мы отбили) с того берега возвратились наши разведчик-наблюдатель Карпов и связисты Свистков и Улановский. Как рассказали позже, на середине Дона лодку обстреляли из пулемёта и Улановскому пуля попала в грудь, он только и успел сказать: «Передайте маме, что я честно погиб за Родину». На нашем берегу его и похоронили.

Большое наступление

Потом нас перебрасывали то в одно, то в другое место - поддерживали свои войска на правом берегу. Вскоре очутились мы в районе Клецкой-Мелоклецкой.

Освоились, наступила осень, немец дошёл до Сталинграда, шли жесточайшие бои, наша дивизия и полк держали оборону на Дону в районе Клецкой-Мелоклецкой. В ноябре выпал снежок, хорошо подморозило, нас одели в зимнюю форму: солдатам ватные брюки, бушлаты, офицерам полушубки.

Устроили баню. В небольшом сосновом лесочке поставили машину с котлом и трубами с дырочками, по которым текла тёплая вода, и «душегубку» - так называли машину для прожарки белья и верхней одежды. Мылись прямо под деревьями на снежку, одевались в ещё горячее из «душегубки» бельё.

Чем ближе к концу ноябрь, тем больше к нам прибывало техники, солдат, орудий, «Катюш»** и «Андрюш»***. Стало ясно - что-то будет. 18-го вечером объявили полную готовность - идём в наступление. В каждой батарее были свои пристрелянные цели, был не один боекомплект снарядов. Рано на рассвете 19 ноября всё вокруг на разные голоса загрохотало, и тысячи снарядов обрушились на позиции фашистов. Часа через два через реку по льду прошла пехота, тронулись вслед и мы. Со стороны немцев никакого сопротивления - кто если и остался жив, то убежал без оглядки.

За день прошли около 20 км, вошли в первую станицу, запомнилось большое кладбище с дощатыми невысокими крестами и касками на них. Жители говорили, что в могиле под крестом лежит не один, а несколько убитых немецких солдат.

Гляжу - повар с походной кухни залез на немецкий танк и пилит «ствол» пушки на дрова! Дошло до того, что для придания грозного вида танку без пушки немцы пошли на установку муляжей - поставили вместо ствола пушки бревно - создали видимость силы.**** О том, что мы, советские солдаты, чувствовали, надеюсь, говорить не надо - радости не было предела!

Наступление продолжалось и днём и ночью, мы шли на юг к городу Калач на Дону. С юга с Котельничевской днём позже начала наступать другая группировка, они шли на север на тот же Калач. На четвёртые сутки соединились и таким образом окружили армию Паулюса под Сталинградом.

Зима была очень холодная, населенных пунктов не видели, окоп вырыть в мёрзлой земле - проблема, а хотя бы и вырыл - нечем укрыть, грелись - жгли колёса автомобилей, брошенных немцами, но когда фронт стабилизировался, всё понемногу устроилось. На нашем участке фронта против нас стояли румыны под охраной немцев. Солдаты, да и офицеры выглядели комично-трагически: обмотаны тряпьём, отобранным у жителей, на ногах какие-то чувалы, набитые чем попало, на головах платки, одеяла и вообще кто что смог напялить.

Рассказывал пехотный командир, что на участке его роты ночью появился румынский офицер, сначала подумали, что это разведчик, но он убедил: «Я пришёл договориться сдаться в плен, мы больше воевать не будем, возьмите нас в плен». Договорились, когда и где будут проходить, приготовились на всякий случай (а вдруг обман), но в назначенный час весь остаток батальона пришёл и сдался с оружием. После, когда меня везли в госпиталь, видел много румын с лопатами на расчистке дорог от снежных заносов.

Видел в хуторе Вертягом, где немцы расстреливали и пытали наших пленных, на что зверьё было способно - вырезали на лбу звёзды, распарывали животы и т.д. и т.п. В одном населенном пункте было 2-этажное кирпичное здание дореволюционной постройки, что в нём было до немцев, не знаю, но вокруг здания вековые деревья, аллеи, огромный парк. Я шёл к зданию по небольшой аллее и метрах в 20-ти от входа в здание под деревом на снегу заметил что-то блестящее, круглое. Остановился, наклонился, взял и потихоньку поднимаю - вижу, тянется еле заметный проводок. Положил вещицу на место, а сам жду помощи. На моё счастье выходит из здания солдат-сапёр. Я его позвал и сказал, что вот что-то нашёл интересное под деревом, но оно привязано. Он осмотрел, сказал: «Отойди малость!» - быстро обезвредил фугас и сказал: «На, возьми, это твоя смерть, будь ты чуть пожадней». Это «что-то» были ножничками для маникюра, они складываются в колечко, в середине кольца находится режущая часть. Все полгода в госпитале и оставшуюся войну они были у меня любимой вещью, привёз домой в 45-м, и «девочки-подружки наши» вынудили меня подарить им, верней, подарил дальней родственнице с моего же села. Меня удивляет, почему сейчас их не делают, уверен, на полках такие бы ножницы не залежались.

В декабре на Сталинградский фронт приехал маршал Воронов, бог-богов, как мы его звали; артиллерия была богом войны, а он командовал всей артиллерией.

Были посланы парламентеры к немцам с предложением сдаться, но они отказались, и мы начали сжимать кольцо. Не помню, как называлась станица, но недалеко в степи был курган, назывался «Казачий Курган», вот мы его и заняли - он был очень важен и для немцев и для нас, так как господствовал на местности и с него был хороший обзор. На его вершине был оборудован немцами блиндаж, не знаю в сколько накатов, но глубокий, внутри стояли диван, кресла, стены обиты блестящим металлическим листом, печка - в общем, все удобства и для пребывания там, и для войны. На этом кургане разместился НП полка и нашей батареи. Командиром полка был Ставицкий, уже не помню в каком звании.

*Гребля (укр.) - земляная плотина, насыпь.

**«Катюша» - 82 и 130-мм реактивные миномёты (установки залпового огня).

***«Андрюша» - 310-мм реактивные снаряды, у которых ящики служили и направляющими.

****Ошибка автора. Немцы выпускали специальные командирские танки, внутри которых из-за дополнительных радиостанций и связистов не было места для пушки. Но чтобы этот танк на поле боя не отличался от остальных, ему вставляли в бойницу маски пушки брёвнышко.

Н.И. БЛИЗНЮК

(Продолжение следует)

`
ОГЛАВЛЕНИЕ
АРХИВ
ФОРУМ
ПОИСК
БИБЛИОТЕКА
A4 PDF
FB2
Финансы

delokrat.ru

 ABH Li.Ru: sokol_14 http://www.deloteca.ru/
 nasamomdele.narod.ru


Rambler's Top100