газета 'Дуэль' N 32 (329) 
12 августа 2003 г.
ПРАКТИЧНО ЛИ УНИВЕРСАЛЬНОЕ ОРУЖИЕ?
ПЕРВАЯ ПОЛОСА
БЫЛОЕ И ДУМЫ
ПОЛИТИКА И ЭКОНОМИКА
ДЕЛА И ВЕРА
ПОЕДИНОК
ИСТОРИЯ
ИТАР-ТАСС
ДОЛОЙ УНЫЛЫЕ РОЖИ!

САМОХОДЧИК

Уважаемый Юрий Игнатьевич! Обращаюсь к Вам от имени моего дяди Н.И. Близнюка, т.к. он по причине своей природной скромности вряд ли когда-либо сделает это сам, а ведь ему уже пошёл девятый десяток. Природу не остановишь, время уходит, а вместе с ним уходят и люди, являющиеся бесценными носителями информации о Великой Отечественной войне и не только носителями, но и непосредственными участниками тех, уже далёких, исторических событий.

Н.И Близнюк является мужем сестры моего отца Ф.И. Печеника. Я впервые с ним познакомился в 1955 году будучи десятилетним пацаном. Все мальчики тогда жили героизмом прошедшей войны, участники военных детских игр делились на «наших» и «немцев», но только в начале 60-х годов, когда мой интерес к войне стал всё больше познавательным, я стал обращать внимание на рассказы дяди о войне как о ежедневной, тяжеленной и, скажем так, очень грязной работе. Встречались мы нечасто, шло время, однако в воспоминаниях эпизодов войны дядя никогда ничего не добавлял и не убавлял, как будто это происходило с ним буквально вчера, и до меня постепенно доходило, что всё это является истинной картиной войны, расходящейся с историей, написанной генералами, и официальной версией партноменклатуры.

Я сам являюсь давним читателем Вашей газеты, в меру сил и возможностей - пропагандистом идей АВН и, что самое главное, по существу этого письма, целиком и полностью поддерживаю идею написать историю Великой войны, основываясь на материале её непосредственных участников («один бой»), а не завравшихся бездарных генералов-полководцев.

Именно поэтому я убедил дядю и написать свои воспоминания о войне, и всё остальное сделать самому. Записи свои он делал долго, в течение года, а когда закончил и мы с ним встретились, то он попросил меня оставить подлинники ему. По этой причине я высылаю ксерокопии его тетрадей. Таким образом, материал у Вас есть, и Вам решать, как его использовать. В рубрике "Один бой", можно на выбор поместить несколько эпизодов. Пусть Вас не удивляет, что с воспоминаниями Н.И Близнюка я обращаюсь непосредственно к главному редактору. Я знаю Ваш интерес к войне, к использованию техники и вооружения, к тактическим действиям воюющих сторон. Кроме того, заслуживает внимание проблема дезертирства в армии: отставание от отступающей армии в сёлах со вдовами, самострелы, самообморожения.

Если у Вас или Ваших помощников найдётся время прочитать присланный материал, то Вы можете найти в нём много интересного. Например: военные действия наших войск в Ираке, подготовка и боевые действия горно-вьючной артиллерии, боевое применение пушки ЗИС-5, совместные тактические действия танков и самоходных артиллерийских установок (САУ), боевая работа ремонтников танков и САУ.

И последнее. Мои родители Ф.И. Печеник и М.Н. Печеник являются участниками войны. Оба они служили в ПВО Москвы, зенитно-прожекторном полку. Мама жива, отец, к сожалению, умер в 1993 году. Я пока ещё помню рассказы моего отца, а мама и сама может многое рассказать, написать вряд ли, т.к. она очень плохо видит. Если это представляет какой-то интерес для Вас, то сообщите мне. Я постараюсь оформить всё в удобочитаемом виде и выслать в Ваш адрес.

Желаю успехов в Вашей непростой работе! А.Ф. Печеник

Что ни делается, всё к лучшему

В верности этой пословицы я убедился лично, а дело было так. В 1938 году, будучи студентом Нежинского техникума механизации сельского хозяйства, решил стать лётчиком, прошёл медкомиссию, подал заявление в авиационное училище, пришёл вызов, и я поехал к родителям рассказать, что буду учиться на лётчика. Отцу я и раньше об этом говорил, на что получил ответ: кончишь техникум, получишь документы, а после - хоть к чёрту в зубы.

Поезд приходил ночью, идти до дома 10 км. Я не стал дожидаться рассвета, пошёл один. В деревню входил, когда ранние хозяйки уже доили коров, в избах горели каганцы. Наш дом был на противоположной части деревни, и мне ещё предстояло пройти пару километров. Подхожу к дому, в окнах огонёк, дверь не заперта, в избе удручающая атмосфера; дед ходит по хате в сапогах, бабушка сидит на припечке, плачет, мать вся в слезах у колыбельки дочери. Спрашиваю, что случилось? Мать сквозь слёзы - отца забрали. Тогда многих брали. Для меня был страшнейший удар: что будет с отцом, дадут ли окончить техникум и, конечно, это конец моей лётной карьере - мандатная комиссия в училище не пропустит.

В училище не поехал, из техникума не выгнали, отца продержали в тюрьме 11 месяцев и весной 1939 года выпустили. Никому о том, что случилось с отцом, я не говорил. Боялся. Закончил третий курс техникума. Меня вызывают в военкомат, и военком чуть ли не в приказном порядке говорит: поедешь в Харьковское бронетанковое училище. Я ему говорю: «Мой отец арестован, я, как сын врага народа, в офицеры не гожусь». - «Мы знаем, он реабилитирован, и ты поедешь», - в ответ. «А было постановление правительства, чтобы с последнего курса не брать в армию», - настаиваю я.

После ещё раза два вызывали в военкомат, угрожали, уговаривали, но я отказался, и тогда военком сказал: «Смотри, ты ещё об этом пожалеешь, загоню тебя туда, где Макар телят не пасёт». И загнал. После окончания в 1940 г. техникума всем выпускникам было предписано: 15 сентября быть дома по месту жительства. Все мы разъехались механиками по МТС, поработали по 2-3 месяца, но 15 сентября я был дома. За сентябрь-октябрь призыв окончился, а я один на всё село сижу без дела.

В конце октября повестка: прибыть в Нежинский райвоенкомат 1 ноября. Приехал, людей немного, все незнакомые, с техникума никого. Назавтра - в вагоны и поехали, везли нас семь дней, высадились в г. Нахичевани. И правда, телят я там не видел и пастуха Макара тоже. Так я стал солдатом 80-го горно-вьючного артполка 304-й горно-стрелковой дивизии. В полку было два дивизиона, я попал во второй, а во втором дивизионе была 4-я учебная батарея. Моя должность «средний унос»*, в подчинении две лошади: конь «Писарь» и кобыла «Поза». Муштра в нашей учебной была особая. Мы за два года службы должны были выйти лейтенантами запаса, все были со средним и незаконченным высшим образованием. Из всех родов войск тяжёлее горно-вьючной артиллерии я не знаю: щётки и скребницы из рук не выпускаешь, мало того, после каждого выезда лошадь моешь с мылом - не дай бог, командир в гриве или хвосте увидит перхоть, наряд или губа обеспечены. Выучка доходила до автоматизма - едем галопом с пушками, команда: «На вьюки!» За 4 минуты 20 секунд мы уже идём колонной, пушки уже разобраны и на спинах лошадей. Для каждой части пушки специальные сёдла. У всего расчёта по лошади, у ездового - по две. Ещё быстрей собирали пушки по команде: «С вьюков!» Пушки калибра 76 мм, но короче ствол. Намного меньше ЗИС-3, полевой пушки.

В наряд ходили чуть ли не через день. Не любили ходить на кухню и дежурным на каптёрку. Любимый наряд был на «бильярд» - дневальным по конюшне. Там вместо кия - метла, а из начальства -дежурный по части, который не так часто наведывается на конюшню. Три раза в день покормишь, попоишь, почистишь и остаётся немного времени на отдых. Дисциплина в то время была строжайшая - маршал Тимошенко сказал, всё будем делать, как делается на войне. Из Нахичевани после принятия присяги нас перевели в кишлак Хок у подножья гор. Жили в дощатых неотапливаемых домиках по 10 человек: 5 наверху и 5 внизу. Зимой порою сапоги примерзали к полу, летом жара. В столовую, как бы мы ни уставали, строем и с песнями. Перед столовой у дверей стоял кто-нибудь из медицины и буквально впихивал каждому в рот таблетку акрихина. Кормили хорошо, но летом не съедали всё и худели, зимой не хватало еды и поправлялись. Обмундирование давали на 8 месяцев, но уже на 5-6-й месяц у гимнастёрок отпадал воротничок, у брюк поясок отгнивал, и старшина не успевал выдавать иголки, нитки, тряпки с остатков прежнего обмундирования, и мы скрепляли части обмундирования сами. С занятий приезжаем, спины у солдат белые - это высохшая соль от пота. Кино и радио у нас отсутствовали, привозили запоздавшие газеты, и их в свободное время зачитывали до дыр. Где-то в начале июня обратили внимание на опровержение ТАСС, где иностранная пресса предрекала скорую войну СССР с Германией. Наше правительство всё это отвергало и объясняло перемещение наших войск переводом в летние лагеря. Произошёл спор: одни говорили, что никакой войны не будет, мол, мы так сильны, что и в песнях поём: «Мы войны не хотим и врага разобьём на его же земле одним ударом». Другая, меньшая часть, с которой был и я, верили в скорую войну, судя по небольшим заметкам в нашей прессе о том, что и немцы скопили много техники и войск на нашей границе.

Каждый вечер старшина строил батарею и раздавал наряды. 21 июня в субботу на вечерней поверке ждём «подарков» от старшины, и каждый хочет, чтобы его пронесло от наряда, ведь в воскресенье хоть немного отдохнёшь, а если в наряд, то только не в каптёрку или столовую. Чем-то я старшине не угодил, и 21 июня мне и ещё одному другу досталась каптёрка.

Каптёрка представляла собой глинобитное полуподвальное помещение, состоящее из двух отделений: в одной части было имущество старшины, в другой, с двумя маленькими окошечками, стояли кровать и столик - это был рабочий кабинет и спальня старшины. Крыта каптёрка, как и все строения, глиной на плоской крыше.

Дневальные весь день на глазах у грозного старшины: чтобы он дал хоть минуту свободы, такого не бывает - у него много уздечек, стремян, шпор. Даёт тебе тряпку, что-нибудь из этих ржавых изделий - сиди, бери песок в тряпку и чисть до блеска. И так без конца. Утром после подъёма мы помчались в каптёрку, старшина дал нам задание, а сам куда-то ушёл. Мой напарник пошёл с нашей батареей на завтрак, я - после его возвращения. На обед он тоже пошёл первым, вскоре возвращается и говорит: «ВОЙНА!». Когда я подошёл к столовой, то увидел непривычную картину. Солдаты и офицеры стоят кучками, как-то напряжены, и разговоры идут, конечно, о войне. Захожу в столовую, там та же картина - мало кто за столом, большинство стоит в проходах и говорит о войне.

Я всё это слушаю, но сел за стол, там уже стоят полуостывшие бачки с первым и вторым блюдами, помню, что на второе была каша с колбасой. Колбаса у нас в меню была часто. Я сколько хотел, столько и съел второго и, переходя от одной группы к другой, выслушал всё, что было известно нам на то время, а все известия пришли в полдень из штаба дивизии.

Наперёд скажу, в чём права та пословица: все выпускники техникума, кроме меня, служили в войсках возле западной границы, там их и застала война, часть из них погибла сразу, часть попала в плен, а я в наказание служил на иранской границе, попал на западный фронт спустя три месяца, когда наши войска уже, как говорится, немного очухались и потери на фронте стали меньшими.

Призыв

На второй день многие, в том числе и я, подали рапорт в штаб полка, чтобы нас отправили на фронт. Нас выслушали, сказали - не торопитесь, всему своё время. Прошло ещё 2-3 дня, и вдруг меня вызывают в штаб. Радости было много - думаю, и я хоть немного повоюю. А вышло вот что - меня назначили адъютантом неизвестного мне старшего лейтенанта, ему дали большие полномочия, и мы поехали в г. Микоянабад на мобилизацию. Микоянабад - небольшой городишко высоко в горах. Нас подбросили в Наришенью - это железнодорожная станция и большой населенный пункт, там старший лейтенант мобилизовал машину-кинопередвижку, меня посадили в будку, лейтенант сел в кабину и поехали. Ехали долго по серпантину, всё вверх и вверх, по бокам скалы, временами приближались к глубокому обрыву, там шумит река Арна-Чай, а сзади на западе всё время видна гора-красавец Арарат, левей - большой иранский Арарат, справа что-то невзрачное - турецкий Арарат. Иранский Арарат всегда в белой шапке, которая к зиме всё увеличивается, опускаясь по плечи, и вечно над вершиной Арарата как нимб висит белое облачко. В Микоянабад приехали под вечер, я остался на улице около военкомата, старший лейтенант, собрав всю власть города, проводил мобилизацию. Туда прибывали и представители других родов войск. Городок был встревожен, ведь решалась судьба многих людей.

Хоть я там и пешка самая маленькая, но меня окружили жители, стали расспрашивать, что и как, в том числе - в каких войсках служишь? Гордо ответил: в артиллерии, это самый безопасный род войск, мол, пушка стоит далеко в тылу и громит врага. Сам рассказываю, а есть хочется, вот тут один армянин и спрашивает: "Ты, солдат кушать хочешь? Вон напротив ресторан." Но мой карман давно забыл, что такое деньги, я замялся, а мне уже гуртом говорят: «Ты не волнуйся, пойдём, покушаешь». Мне неловко, но пошёл, накормили досыта, до отвала, спасибо им. Переночевал я в какой-то гостинице, утром меня опять накормили, вызывает лейтенант и говорит: «Вот твоя команда - столько-то людей, повозок, лошадей - бери, веди их в полк».

Я ехал впереди своей команды на одной из повозок, а по дороге шло много других команд. Узнав, что я артиллерист, ко мне приставали всё новые люди и оказалось, что в полк со мной прибыло вдвое больше и людей, и лошадей, и повозок. В основном это были азербайджанцы и армяне, большинство из них по-русски не разговаривали.

В нашу батарею попало 20-25 азербайджанцев и человек 5-7 армян. Азербайджанец Касимов хорошо говорил по-русски, работал в торговле каким-то начальником, хорошо запомнился армянин Акопян, тоже знавший русский язык.

Жизнь солдатская продолжалась, занимались тем, что нам прикажут, а вести, хоть и с опозданием, приходили всё тревожней и тревожней, да и с Иранской границы тоже не было радости - ходили слухи, что немец хочет войти в Иран и через него на наш Кавказ, захватить Баку и лишить страну нефти.

Где-то в конце июля дивизия ночью по тревоге снимается с насиженного места и выезжает к границе - к реке Аракс, благо, это недалеко. Разместились в ущельях, чтобы не было видно нас с той стороны. Правда, лошадей-то у нас сотни и поить их где-то надо. Поступила команда замаскироваться: полотенцем, как чалмой, обмотать голову, снять гимнастёрку и - на водопой в Аракс - это всё равно, что страус голову в песке прячет. Постояли здесь недельки две-три.

Если помните, тогда комиссар был главней командира. В один из вечеров меня вызывают к комиссару батареи. Явился, доложил, команда - седлай лошадей, поедем. Едем: он впереди, я следом, подъезжаем к большой землянке, рядом коновязи и много нас, адъютантов. Оказалось, это штаб дивизии. Наше дело солдатское: курим козью ножку, обмениваемся мнением, ждём дальнейшей команды. Где-то уже к полуночи выходят комиссары и командиры, садимся на коней, комиссар мой впереди, я следом. Он всё время поворачивается, вижу - что-то хочет сказать, но не решается. Потом позвал меня, а когда я поравнялся, он шёпотом и говорит: «Завтра утром открываем огонь и переходим границу, только смотри - это секрет, никому ни гу-гу».

Приехали на батарею, я привязал лошадей и лёг вздремнуть, но прежде своему ближайшему другу по секрету величайшему сообщил то, что услышал. Стало легче на душе, и я уснул.

Где-то в 5 утра меня толкает ездовой с хозблока и говорит: «Спишь и не знаешь, ну, я тебе по секрету скажу, только ты никому не говори...», - и сообщил то, что я сказал своему другу час тому назад.

Иран

В шесть утра, как решило командование, должен был пролететь самолёт в сторону Ирана, и мы должны открыть огонь, но уже семь, восемь, лежат протёртые снаряды, расчёты волнуются у пушек, а команды «огонь» нет. Пообедали, поступила команда «отбой», идём в Иран, а он вон там - за рекой. Переходили вброд, река неглубокая, быстрая, одну пушку вода перевернула, брюки поснимали, так что на том берегу очутились полусухими. Отдохнули, освоились немного, прошли вглубь территории, а тут и ночь. На второй день, после завтрака, пушки на вьюки, и чёрт нас потащил в горы - пошли искать приключений - а хозвзвод и все тыловые поехали себе спокойно по дороге. В горах было очень трудно, нам дали сухой паёк на 2 дня, мы же еле одолели переход за три. Внизу нас ждала кухня с горячим обедом. Этот поход записали в историю полка. Там было сказано: «Где не бывала нога иранского солдата, прошёл 80-й артполк с матчастью». Ради этого потеряли две лошади с вьюками.

Дальше шли походным маршем по сравнительно ровной местности. У местного населения покупали виноград и всякую снедь диковинную - кто за деньги, кто за невыброшенный, уже сыгравший впустую лотерейный билет. На пути нашем встретился городок Мандора. Стали табором и мы, одежда наша у всех солдат латана-перелатана, одним словом, лохмотья на нас. Пару дней постояли, ждали, когда подвезут новое обмундирование. Оделись с иголочки и стройными колоннами прошагали по главной улице.

Слух был: идем в Тегеран, но, дойдя до города Тавриз, остановились. Другие части пошли дальше, а наша дивизия остановилась табором в военном городке иранцев. Их солдат мы не видели, а иранские казармы - это бесконечные ряды глиняных, с плоскими крышами мазанок, их вооружение, принадлежности - это что-то архаическое, дикое для наших глаз. Там я заболел тропической малярией, температура поднялась до 41, а мне холодно, весь дрожу. Недалеко от нашей батареи в одной из мазанок был наш госпиталь, скорее санчасть, туда меня и определили. Проглочу таблетку хины или акрихина - легче, если нет - то ровно через 48 часов начинается приступ.

Через несколько дней прибегает товарищ и говорит: «Завтра утром мы уходим в Россию». Больных не выпускают, но я - через окошко и в батарею, примостился на лафет и поехал домой. Домой ехали другой дорогой, уже через Джульфу, где был мост через Аракс.

На сутки заехали в то место, где мы переправлялись в Иран, и были свидетелями расстрела двоих дезертиров-азербайджанцев. Был приказ - отсутствие 24 часа в части считается дезертирством. До 1935 года граница между Ираном и СССР была открыта, здесь Нахичеванская АССР, по ту сторону реки - Иранский Азербайджан. Когда границу закрыли, то по разные стороны остались брат, сестра и т.д., и когда мы вошли в Иран, многие отлучались к своим. Вот двоих, для примера, и расстреляли. На следующий день мы уже были у своих домиков в кишлаке Хок.

Первый бой

Через несколько дней приказ - ехать своим ходом в Нахичевань. Там сами погрузились в «телятники», пушки - на платформу, лошади и мы в вагоны - и покатили на северо-восток, чтобы попасть на запад. На третьи сутки сгрузились на окраине Сталино, нынче Донецк, привели малость себя в порядок, выбросили горно-вьючные приспособления, командование определило, куда нас кинуть, опять вагоны, опять в путь, и уже около Харькова попали под первую бомбёжку, неудачную для немцев - обошлось без жертв и повреждений. Ехали ночью, выгрузились на какой-то маленькой станции и пошли своим ходом. Только начало светать, вошли в село в лощине: болотистая речушка, мы переходим мостик, на нём стоит командир полка, бьёт себя по сапогам плёткой и говорит: «Ну, орлы, не подкачайте, бейте фашистов насмерть!» Поднимаемся на взгорок, побатарейно, повзводно, пехота идёт плотными кубиками. Солнце начало всходить, светло стало, а мы идём, ничего не ведая, где немец, сколько его? Комбат командует: «Равняйсь, крепче шаг, левой, левой!» Тут появляется какой-то воющий звук и разрыв, потом чаще, гуще. Строй рассыпался, орудия разъехались кто куда, я с напарником и с пулемётом, как пешие, идём по инерции вперёд, падаем при каждом вое снаряда. У меня было две коробки с дисками, при падениях поранил руки, чем-то поцарапал бровь, но на моё счастье около меня при очередном падении оказался командир дивизиона капитан Ставицкий. Очень суровый и справедливый командир. Почти всех солдат своего дивизиона знал в лицо, а нас с 4-й учётной батареи, тем более. Он говорит мне: «Чего падаешь и кланяешься каждому снаряду. Слушай, как он гудит, и определяй, где он упадёт. Если впереди и недалеко - это опасно, поскольку осколки в основном летят вперёд и по бокам, тогда ложись. Если позади, то это не так опасно». Короче, за те несколько минут он мне преподал такой урок, что в дальнейшем благодаря ему я остался жив. «А теперь, - говорит, - идите вперёд, вот там ваш командир батареи Савицкий, вы ему будете нужны». При батарее было два пулемёта, один на огневой, второй на НП. Вскоре мы, ободрённые, догнали своего комбата и оказались на скошенном пшеничном поле среди копён... Моего напарника комбат отправил в тыл искать батарею и навести с ней связь, а я, комбат и связист Карпов остались на НП. Немца я не видел, нас он, видать, видел хорошо и посылал нам мину за миной. Одна разорвалась в нескольких метрах от меня, образовала хорошую воронку (земля была сырая), а командир дивизиона ещё сказал, что практически в ту же самую точку другой снаряд никогда не попадёт. Я немедля воспользовался этой теорией и свалился в эту, ещё пахнущую дымом воронку. Комбат стоял на коленях за полукипком, смотрел в бинокль и всё спрашивал, где связь? А мины буквально вспахали землю вокруг нас. Я пригласил к себе Карпова, и он перебрался ко мне, а уже вдвоём не так страшно. Завоют мины, мы втиснемся в землю, чуть затишье - осматриваемся. После очередного налёта я заметил, что комбат уже не смотрит в бинокль, а наклонился вперёд и упёрся головой в полукипок.

Я подполз к нему, чуть тронул, он свалился на бок, кровь хлестала из шеи и с правой лопатки. Стал перевязывать, свой и его бинты быстро кончились, говорю Карпову: «Дай и свой». «Не дам!» - отвечает, и я еле уговорил его. По пути с Нахчевани до Сталино был такой случай. На остановке вышли с вагонов, Карпов как умывался, так и вышел в нательной рубашке, комбат сделал ему замечание, Карпов что-то не так ответил, и комбат ударил его плёткой по спине, да так хорошо, что рубец остался надолго. Вот тогда Карпов и пообещал, что первая пуля будет комбату. Я расстелил комбатову плац-палатку, перекатил его на неё и с трудом по-пластунски потянули раненого в лощинку, что была сзади нас. На наше счастье там стояла двуколка, и мы с санитарами погрузили в неё раненого, и они уехали. Дальнейшая судьба комбата мне неизвестна.

Постепенно батарея, да и весь полк, стал приходить в себя, и я свою батарею нашёл в подсолнечниковом поле в балочке, где и был оставлен со своим пулемётом. До начала войны я был средним уносом, у меня был конь «Писарь» и кобыла «Поза», когда началась война, при батарее по штату военного времени требовалось два пулемёта - один при батарее, другой на НП, а так как я пулемёт изучил ещё в техникуме, меня и назначили пулемётчиком. Были у нас на два пулемёта одна лошадка, мобилизована в Микоянабаде, и был командир пулемётного отделения Терский (еврей).

Эти события первого дня моих боев были 25 сентября 1941 года. Когда мы встретились с немцем, там линии фронта не было, не было наших войск, были немцы, шли они на восток, сколько смогли пройти, им никто не мешал. Местом событий была земля совхоза им. Артёма, в 40 км от Полтавы, так нас информировало наше командование.

За вечер и ночь мы малость освоились, каждый нашёл своё место. Мой окопчик и пулемёт был в 20-30 метрах слева и впереди нашей батареи. Я проснулся от необычной тишины и разговоров наших солдат и спрашиваю, а наши пушки не стреляли? Смеются: «А ты что, мертвый был?» Мне что-то помнится, во сне слыхал огонь наших пушек, но не проснулся. Настолько мы были тренированы, что даже выстрел пушки не мог нас разбудить, а скажи тихонько: «Тревога», - и мы на ногах. Второй и третий день нашей войны прошёл в обстрелах: они - наших, мы - их позиций. Я со своим пулемётом бездействовал.

На 4-й день боев немец подтянул танки, добавил живой силы, но самолётов всё ещё не было. Утром 29 сентября немец пошёл в атаку, появились на флангах танки, прошёл слух, что нам грозит окружение. Некоторое время отстреливались, а затем начали отступать. Я со своим пулемётом и напарником идём вслед за батареей и уже в конце подсолнечного поля поступил приказ: связи с 5-й батареей нет, передайте - сниматься с позиции и идти туда-то.

5-я батарея стояла левей и сзади нас, мы с напарником всё по тому же подсолнечниковому полю идём к батарее, стоящей в низине свекловичного поля. Я с карабином на плече и пулемётом в руке шёл впереди, за мной мой напарник, который вдруг ойкнул, оказалось, пуля попала в кисть правой руки. Перевязали как смогли, повесил на его плечо пулемёт, он забрал диски и ушёл вслед уехавшей батарее, а я один пошёл выполнять задание, пригибаясь в подсолнухах. На краю поля в низине кто-то накосил сена и оставил копну на границе подсолнечника и свеклы. Остановился и вижу - по свекловичному полю идёт цепь немецких автоматчиков и строчит во все стороны для профилактики. Я подошёл к копне, лёг и с карабина, с упором, как учили в мирное время, взял на мушку двоих ближайших мне фрицев. Выстрел - и один упал всерьёз, а второй хоть и был «под мухой», больше не поднялся, затаился. Немцы уже подходили к 5-й батарее, смотрю - последняя пушка уезжает влево, а сзади от меня по ней стреляет немецкий танк, который был на свекловичном поле. Я возвращаюсь и на выходе со своего поля вижу картину: три пары лошадей тянут пушку с зарядным ящиком, у передней лошади осколком снаряда отбито полморды, она фыркает кровью, ездовой спросил: «Куда ехать?» Я указал рукою, и они ускакали.

Вышел на скошенное поле пшеницы, невдалеке стояла скирда, знаю, что там стояла наша батарея. Подхожу, около скирды одиноко стоит наша пушка, под скирдой сидит наш солдат Акопян, перебирает кишки, стараясь заправить их в живот, разорванный осколком снаряда, и просит: «Николай, застрели меня!» Уговорив его потерпеть, я пообещал, что пришлю за ним транспорт, подошёл к пушке - три увезли, а одну бросили! Рядом лежат снаряды, видно, готовились к бою. Нас предупреждали не оставлять оружие врагу: если невмоготу - вынь замок. В этой пушке замок был на месте, я его вынул и пошёл искать свою батарею. По дороге вскоре подобрал раненого в ногу пехотинца, он еле передвигался, опираясь на свою винтовку, помог ему, он, обхватив меня за плечо, ковылял рядом.

Вскоре навстречу нам мчится с зарядным ящиком пушечная упряжка во главе с нашим помкомвзводом, остановился около нас и спрашивает: «Там немцы?» Отвечаю: «Возьми замок от пушки, забери пушку и раненого Акопяна». Они уехали, а мы с пехотинцем пошли к своим. Вскоре они уже с пушкой, но без Акопяна обгоняют нас, попросил: «Возьмите на лафет раненого». Да куда там, умчались, бросив нас. До места расположения нашей батареи уже в полном составе было недалеко, кое-как дошли. Спрашиваю старшину: куда девать раненого? Вон там внизу село, отведи туда, там и сдашь в санчасть. Спустились вниз, идём по крайней улице, а навстречу едет санитарная двуколка с ранеными, на козлах сидит ездовой и грузинка-медсестра. На мою просьбу взять и этого раненого отвечает: «Некуда брать». Еле уговорил, медсестра слезла с козел, усадили на ее место раненого, а сестра пошла пешком следом за двуколкой.

Время уже за полдень, я не завтракал, не обедал, зашёл в первый попавшийся дом, никого нет, в печке ещё угли горячие, там сковородка - наелся, запил молоком и пошёл к своим. Жители где-то попрятались от войны.

Н.И. БЛИЗНЮК

Продолжение следует

*Артиллерийское орудие тащили 3-4 пары лошадей (в зависимости от тяжести пушки), каждая пара называлась «уносом», на спинах левых лошадей сидели солдаты, управлявшие ими, их должность тоже называлась «уносом».

`
ОГЛАВЛЕНИЕ
АРХИВ
ФОРУМ
ПОИСК
БИБЛИОТЕКА
A4 PDF
FB2
Финансы

delokrat.ru

 ABH Li.Ru: sokol_14 http://www.deloteca.ru/
 nasamomdele.narod.ru

[an error occurred while processing this directive]

Rambler's Top100